May Luck Be Upon This Site
вторник, 5 января 2010 г.
суббота, 28 ноября 2009 г.
Мысли эти стали меня просто преследовать. Я перестал спать по ночам, а днем прямо себя не помнил. Сидел в "Креморне", не выходя из номера. Это уже не было больше мечтой. Я воображал, что так оно все и должно произойти на самом деле (конечно, я думал, все это одно воображение, больше ничего), и вот стал придумывать, каким путем все это осуществить, как это все устроить, что надо для этого сделать и всякое такое. Думал, ведь я с ней так и не познакомлюсь никогда, если по-обыкновенному, но если она будет со мной и увидит все мои хорошие качества, она поймет. Всегда была эта мысль, что она поймет.
Предполагалось, что это будет убежище для писателей. Предполагалось, что там нам ничто не грозит.
Уединенная писательская колония, где можно спокойно работать, под патронатом старого, умирающего человека по имени Уиттиер, но оказалось, что все не так.
Предполагалось, что мы будем писать стихи. Замечательные стихи.
Вся наша компания, его одаренные ученики.
На три месяца, под замком, вдали от повседневной рутины.
четверг, 9 июля 2009 г.
Manchmal muss man, um zu siegen
keusche Unschuldsmiene zeigen;
sich in wahrer Demut üben,
schüchtern sein und ganz bescheiden.
Manchmal muss man, um zu siegen
Freunde morden und verraten;
man muss lügen und betrügen
man muss sähen böse Saaten.
(Subway to Sally, "Die Schlacht")
под катом перевод и иллюстрации
Иногда, чтобы победить, нужно
сделать невинный вид,
учиться подлинному смирению,
быть застенчивым и очень скромным.
Иногда, чтобы победить, нужно
убивать друзей и предавать,
нужно лгать и предавать,
нужно сеять семена зла.
понедельник, 6 июля 2009 г.
понедельник, 19 января 2009 г.
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; — vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow — sorrow for the lost Lenore —
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore —
Nameless here for evermore.
...
Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore?"
This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!" —
Merely this and nothing more.
...
But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered — not a feather then he fluttered —
Till I scarcely more than muttered "Other friends have flown before —
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before."
Then the bird said "Nevermore."
...
"Prophet!" said I, "thing of evil! — prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us — by that God we both adore —
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore —
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."
Quoth the Raven "Nevermore."
воскресенье, 18 января 2009 г.
...
Большая часть замка отдана на откуп привидениям, но у нее самой есть собственные покои, состоящие из гостиной и спальни. Плотно закрытые ставни и тяжелые бархатные шторы не дают проникнуть ни малейшему лучику солнечного света. В комнате стоит круглый столик на одной ножке, покрытый красной плюшевой скатертью, на которой она неизменно раскладывает свои карты Таро; единственный скудный источник света в этой комнате — лампа с темно-зеленым, почти черным абажуром, стоящая на каминной полке, а на побуревших красных узорчатых обоях проступают унылые пятна от дождя, который сочится сквозь прохудившуюся крышу, то тут то там оставляя после себя потускневшие, зловещие следы вроде тех, что остаются на простынях мертвых любовников. Повсюду гниение и плесень. Незажженная люстра настолько отяжелела от пыли, что хрустальные подвески совершенно утратили свою форму, а старательные пауки обвили углы этой богато украшенной и прогнившей комнаты своими балдахинами, опутали фарфоровые вазы на каминной полке своими мягкими, серыми сетями. Но хозяйка всего этого запустения ничего не замечает. ...
Едва лишь заходит солнце, она встает и идет к столу, и, сидя за этим столом, она играет в свою терпеливую игру, пока в ней не проснется голод, ненасытный голод. Она так красива, что красота ее кажется неестественной; ее красота — аномалия, изъян, ибо ни в одной из ее черт нет и намека на трогательное несовершенство, которое примиряет нас с несовершенством нашего человеческого бытия. Ее красота — признак ее болезни, отсутствия в ней души.
Белые руки прекрасной обитательницы тьмы направляют руку судьбы. Ногти на ее руках длиннее, чем ногти древнекитайских мандаринов, и заточены остро, как кинжалы. Эти ногти и зубы — прекрасные, белые как сахар — видимые знаки ее судьбы, которую она мечтает обмануть, прибегая к магическим силам; ее когти и зубы отточены веками на людских телах, она последний отпрыск ядовитого древа, пустившего побеги из чресел Влада Цепеша, который пировал на трупах в лесах Трансильвании.
Стены ее спальни завешены черным атласом, расшитым жемчужными слезами. В четырех углах комнаты стоят погребальные урны и чаши, из которых поднимается дремотный и едкий дымок благовонных курений. Посредине — изящный катафалк из черного дерева в окружении длинных свечей, вставленных в огромные серебряные подсвечники. Каждое утро на рассвете графиня, одетая в белый кружевной пеньюар, чуть запятнанный кровью, забирается в свой катафалк и ложится в открытый гроб.
Раньше, чем у нее выросли молочные зубы, какой-то православный священник с волосами, собранными на затылке в пучок, всадил кол в ее кровожадного отца на одном из перекрестков в Карпатских горах. Когда в него вонзился кол, зловещий граф прокричал: «Носферату умер — да здравствует Носферату!» И теперь ей принадлежат все населенные призраками леса и таинственные жилища в его обширном поместье; по наследству к ней перешло командование армией теней, которые населяют деревню у подножия ее замка, проскальзывают в леса под видом сов, летучих мышей и лисиц, заставляют сворачиваться молоко и не дают сбиваться маслу, ночь напролет гонят лошадей на дикой охоте, так что к утру от тех остаются лишь кожа да кости, досуха выдаивают коров, а главное, мучают созревающих дев приступами слабости, брожением в крови и расстройствами воображения.
Но сама графиня равнодушна к своей потусторонней власти, словно та ей лишь пригрезилась. В своих грезах она желала бы стать человеком, но не знает, возможно ли такое. Карты Таро всегда ложатся одинаково, неизменно открывая тот же расклад: Верховная Жрица, Смерть, Башня, разбитая молнией — мудрость, гибель, разрушение. ...
Ненасытный образ ночной охотницы в зловещем саду, то припадающей к земле, то прыгающей, является обрамлением ее обычных тревожных ночных хождений и жизни, подражающей настоящей жизни. Глаза этого ночного существа расширяются и вспыхивают. Работая когтями и зубами, она набрасывается и вгрызается, но ничто не может утешить ее в ее призрачном существовании, ничто. И тогда она вновь прибегает к убаюкивающей магии Таро, тасует карты, раскладывает их, читает по ним судьбу, затем со вздохом собирает вновь и снова тасует, выстраивая бесконечные догадки о будущем, которое неотвратимо грядет.
Немая старуха присматривает, чтобы она ни в коем случае не видела солнечного света, чтобы весь день она лежала в своем гробу, чтобы на ее пути не попадались никакие зеркала и другие отражающие поверхности — короче говоря, старуха исполняет все, что полагается делать вампирской прислуге. И все в этой прекрасной и призрачной деве оправдывает ее роль королевы ночи, королевы ужаса — все, если не считать того, что сама она играет эту роль с большой неохотой.
примета.
...
САЛОМЕЯ: Я готова, тетрарх.
(Саломея танцует танец семи покрывал.)
ИРОД: О! это прекрасно, прекрасно! Ты видишь, она станцевала для меня, твоя дочь. Подойди, Саломея, подойди, я дам тебе награду. О! я хорошо плачу танцовщицам. Я заплачу тебе по-царски. Я дам тебе все, что ты пожелаешь. Что ты хочешь получить? Говори.
САЛОМЕЯ (преклоняя колени): Я хочу, чтобы мне немедленно принесли на серебряном блюде...
ИРОД (смеясь): На серебряном блюде? да, конечно, на серебряном блюде! Она очаровательна, правда? Что ты хочешь получить на серебряном блюде, о прекрасная Саломея, прекраснейшая из всех девушек иудейских? Что же ты хочешь получить на серебряном блюде? Скажи. Что бы это ни было, ты это получишь. Мои богатства принадлежат тебе. Что ты просишь, Саломея?
САЛОМЕЯ (вставая): Голову Иоканаана.
...
(Огромная черная рука, рука палача, показывается из цистерны, держа на серебряном щите голову Иоканаана. Саломея берет ее в руки. Ирод закрывает лицо плащом. Иродиада улыбается и обмахивается веером. Назареяне падают на колени и начинают молиться.) А! ты не позволил мне поцеловать твои уста, Иоканаан. Что же? теперь я их поцелую. Я укушу их зубами, как кусают спелый плод. Да, я поцелую твои уста, Иоканаан. Так я сказала, правда? так я сказала. О, теперь я их поцелую... Но почему ты не смотришь на меня, Иоканаан? Твои глаза были так ужасны, так исполнены гнева и презрения, но они закрыты. Почему они закрыты? Открой глаза! Подними веки, Иоканаан. Почему ты не смотришь на меня? Или ты боишься меня, Иоканаан, что ты не смотришь на меня? А твой язык, он был словно красная змея, источающая яд, но теперь он неподвижен, он ничего не говорит, Иоканаан, эта багряная змея, которая плевала в меня ядом. Странно, не правда ли? Отчего эта змея больше не движется?.. Ты отказался от меня, Иоканаан. Ты отверг меня. Ты оскорблял меня, ты говорил со мною как с блудницей, как с распутницей, со мною, Саломеей, дочерью Иродиады, царевной Иудейской! Что же, Иоканаан, я еще жива, а ты, ты мертв, и твоя голова принадлежит мне. Я могу сделать с ней все, что захочу. Я могу бросить ее собакам земным и птицам небесным. Все, что оставят собаки, съедят птицы... О! Иоканаан, Иоканаан, ты был единственным, кого я любила. Все другие мне ненавистны. Но ты, ты был прекрасен! Твое тело было белым, как колонна из слоновой кости на серебряном подножии. Оно было садом, полным голубей и серебряных лилий. Оно было серебряной башней, украшенной щитами из слоновой кости. Не было ничего в мире такого белого, как твое тело. Не было ничего в мире такого черного, как твои волосы. Во всем мире не было ничего такого красного, как твои уста. Твой голос был кадильницей, источающей странные благовония, и когда я смотрела на тебя, я слышала странную музыку. О, почему ты не смотрел на меня, Иоканаан? Ты закрыл лицо словами и проклятьями. Ты надел на глаза повязку того, кто хочет видеть Бога. Да, ты видел Бога, Иоканаан, но меня, меня... ты никогда не видел. Если бы ты увидел меня, ты бы полюбил меня. Я - я увидела тебя, Иоканаан, и я полюбила тебя. О, как я любила тебя! Я еще люблю тебя, Иоканаан, я люблю только тебя... Я жажду твоей красоты. Я алчу твоего тела. И ни вино, ни плоды не утолят моего желания. Что мне делать, Иоканаан? Ни реки, ни моря не смогут погасить моей любви. Я была царевной, а ты презрел меня. Я была девушкой, а ты лишил меня девственности. Я была чиста, а ты влил огонь в мои жилы... О! Почему ты не смотрел на меня, Иоканаан? Если бы ты посмотрел на меня, ты бы полюбил меня. Я хорошо знаю, что ты бы полюбил меня, и что тайна любви больше, чем тайна смерти. Только любовь имеет значение.
als Kain seinen Bruder erschlug auf dem Feld
aus Neid und Begehren am Anfang der Zeiten
wurde er zum ersten Mörder der Welt
nach seiner Tat war Blut an dem Händen
nach seiner Tat war Blut auf dem Kleid
nach seiner Tat war Blut auf der Erde
aus der die Stimme des Bruders noch schreit
allein mit dem Toten
allein mit dem Zeichen der Tat
allein mit dem Toten
Haß und Verzweiflung, Gier und Verrat
nach seiner Tat war er gezeichnet
der Acker auf dem der Tote noch lag
trug keine Frucht, doch Kain war verurteilt
verurteilt zum Leben bis zum jüngsten Tag
Zum letzten Tag!
Глаза его почти зеленые, как будто он слишком долго смотрел на лес.
Бывают такие глаза, которые могут тебя съесть.
Лесной Царь живет совсем один в самом сердце леса, в домике, состоящем всего из одной комнаты. Дом его построен из веток и камня, поросшего густым желтоватым мхом.
...Его кухня вся качается и дрожит от птичьих трелей, разносящихся от клетки к клетке, в которых сидят его певчие птички — жаворонки и коноплянки, — клетки, громоздящиеся одна над другой вдоль стен — стен из пойманных птичек. Как это жестоко — держать диких птиц в клетках! Но когда я сказала ему это, он лишь рассмеялся; смеясь, он показывает свои белые, заостренные зубы, на которых блестит слюна.
Он прекрасный хозяин. В его доме царит безупречная чистота. Он аккуратно ставит на очаг надраенную до блеска кастрюлю бок о бок со сковородой, словно пару начищенных туфель. ...
я иду прогуляться и всегда прихожу к Лесному Царю, и он укладывает меня на свою кровать из шуршащего тростника, на которой я лежу, отдавшись на милость его громадных рук.
Нежный мясник, показавший мне, что ценность плоти — в любви; сдери шкурку с кролика, приказывает он. И с меня слетают все одежды.
Когда он расчесывает свои волосы цвета увядших листьев, из них выпадают увядшие листья. ...
Я нашла Лесного Царя сидящим на увитом плющом пне, он созывал к себе всех птичек в лесной округе, попеременно выдувая из своей свирели две ноты — одну высокую и одну низкую; и этот пронзительный зов был так сладок, что на него слетелась целая стайка щебечущих птах. ... Он настолько казался душой этого места, что я без удивления заметила, как лиса доверчиво положила мордочку к нему на колени. ... Во всем лесу нет другого убежища, кроме его хижины. ...
И вдруг — ах! — в подводных глубинах твоих поцелуев я чувствую прикосновение острых зубов. Равноденственные шторма налетают на обнаженные вязы, заставляя их вертеться и кружиться, как дервишей; ты вонзаешь свои зубы в мою шею, и я кричу.
Он раздевает меня донага, до той самой розовато-лиловой, атласной, усыпанной жемчужными каплями кожицы освежеванного кролика; а затем одевает меня столь прозрачными и окутывающими объятиями, словно омывая водой. И стряхивает в меня опавшие листья, как будто я стала ручьем. ...
Свеча мигнула и потухла. Его прикосновение и утешает, и опустошает меня; я чувствую, как сердце мое стучит, а потом замирает, пока я лежу голая, как камешек, на ворчливом матрасе, а нежная, лунная ночь просачивается сквозь оконное стекло, бросая пятна на бока этого невинного простачка, который делает клетки и сажает в них певчих птичек. Съешь меня, выпей меня; томимая жаждой, осаждаемая лесными духами, загубленная душа, я вновь и вновь возвращаюсь к нему, чтобы его пальцы сорвали с меня разодранную в клочья кожу и облачили меня в водяной наряд, в то платье, что пропитывает меня насквозь, в его ускользающий аромат, в его топкость.
... Он накрывает для меня колдовской фруктовый стол — ах, что за сочные плоды, что за тошная роскошь; я ложусь на него сверху и смотрю, как отсвет огня затягивается в черный водоворот его глаза, и это отсутствие света в его зрачке давит на меня с такой чудовищной силой, увлекает меня внутрь.
Глаза зеленые, как яблоки. Зеленые, как мертвые дары моря.
Поднимается ветер; у него странный, дикий, негромкий, шелестящий звук.
Какие у тебя большие глаза. В них такой ни с чем не сравнимый блеск, магическое фосфоресцирующее свечение глаз оборотня. В холодном свете твоих зеленых глаз застывает отражение моего задумчивого лица. Они предохраняюще обволакивают меня, словно жидкий зеленый янтарь; они поймали меня в свои сети. Я боюсь навсегда остаться в их ловушке, как те несчастные муравьи и мухи, которые увязли лапками в смоле, прежде чем море накрыло волной балтийский берег. Он все дальше заманивает меня в глубь своего зрачка, ведя по ниточке птичьей песни. В каждом из твоих глаз посередке есть черная дырочка; и когда я гляжу в эту неподвижную точку, у меня кружится голова, как будто я могу свалиться в нее.
Твой зеленый глаз словно камера, в которой все уменьшается в размерах. Если я буду смотреть в него достаточно долго, то стану такой же маленькой, как и мое отражение, я уменьшусь до такой степени, что исчезну совсем. Меня затянет в этот черный водоворот, и ты поглотишь меня. Я стану такой маленькой, что ты сможешь посадить меня в одну из своих плетеных клеток и потешаться над моей несвободой. Я видела, как ты плел для меня клетку: она очень красивая, и отныне я буду сидеть в ней среди других певчих птичек, только я… я буду молчать, назло.
Когда я поняла, что собирается сделать со мной Лесной Царь, меня охватил неимоверный ужас, я не знала, что предпринять, ведь я любила его всем сердцем, и все же мне не хотелось примыкать к этому щебечущему сообществу птиц, которых он держал в клетках, пусть даже он и ухаживал за ними с любовью, каждый день давал им свежую воду и хорошо кормил. Его объятия были лишь приманкой, и все же — все же! — они же были теми ветвями, из которых сплетена сама ловушка. Но в своем неведении он не мог знать о том, что сам может стать моей смертью, хотя с первого же момента, когда я увидела Лесного Царя, я уже знала: он меня изувечит.
Хоть смычок висит на стене рядом со старой скрипкой, все ее струны порваны и на ней нельзя играть. Не знаю, какие мелодии можно было бы из нее извлечь, если натянуть новые струны; быть может, колыбельные для глупеньких девственниц, но теперь я знаю: птицы не поют, они плачут, потому что не могут выбраться из этого леса, ибо, погрузившись в губительные воды его глаз, они потеряли свой прежний облик и отныне могут жить только в клетках.
Иногда он кладет голову мне на колени и позволяет расчесывать свои прекрасные волосы; я выбираю из них листья всех лесных деревьев, которые сухо шелестят у меня под ногами. Волосы его ниспадают с моих колен. Тишина, как сон, опускается перед потрескивающим очагом, когда он лежит у моих ног, а я вычесываю опавшие листья из его томно поникших волос. В этом году малиновка снова свила себе гнездышко в соломенной крыше; она садится на несгоревшее полено, чистит клюв, ерошит перышки. В ее песне звучит тихая жалоба и какая-то грусть, потому что год подошел к завершению — малиновка остается подругой для человека, несмотря на рану в груди, из которой Лесной Царь вырвал ее сердце.
Положи голову мне на колени, чтобы я не могла больше видеть зеленые солнца твоих глаз, затягивающих меня внутрь.
Руки мои дрожат.
Пока он будет лежать в полудреме, я возьму две большие охапки его шелестящих волос и очень тихо совью их в косы, так что он не проснется, и так же тихо, руками нежными, как дождь, я удавлю его этими косами.
А потом она откроет все клетки и выпустит птиц на волю; и они снова превратятся в девушек, все до единой, и у каждой на шее будет багровый след его любовного укуса. Она срежет его огромную шевелюру ножом, которым он обычно свежевал кроликов; она натянет на старую скрипку пять струн, пять его седых волосин.
И скрипка сама заиграет нестройную мелодию. Смычок сам запляшет по новым струнам, выпевая: «Мама, мама, ты меня убила!».
Она высыпала белый порошочек в стакан воды, подала Деревянному Человечку и нежно сказала:
- Выпей это, и через несколько дней ты будешь здоров.
Пиноккио взглянул на стакан, скривился и жалобно спросил:
- Оно сладкое или горькое?
- Горькое, но для тебя оно полезно.
...
- Выпей. И, когда выпьешь, получишь кусочек сахару, чтобы снова стало вкусно во рту.
...
Фея с терпением хорошей матери сунула ему в рот еще кусочек сахару. И затем снова подала стакан.
...
Можете быть уверены, что Фея добрых полчаса не обращала никакого внимания на стенания и вопли Пиноккио. Она хотела преподать ему серьезный урок и отучить его от отвратительнейшего порока - вранья, самого отвратительного из всех пороков, какой только может быть у мальчика. Но, когда она увидела, что он от отчаяния вне себя и что глаза его буквально лезут на лоб, она все-таки пожалела его. Она хлопнула в ладоши, и по этому знаку в комнату влетела тысяча птиц. То были сплошь дятлы. Они уселись на нос Пиноккио и так долго и прилежно стучали по нему, что огромный и бесформенный нос уже через несколько минут стал таким же, как прежде.
- Вы так добры, милая Фея, - сказал Деревянный Человечек и вытер глаза, - и я вас так люблю!
- Я тебя тоже люблю, - ответила Фея, - и, если хочешь, останься у меня, ты будешь моим братцем, а я - твоей доброй сестрицей.
- Я бы охотно остался... но что будет с моим бедным отцом?
- Я уже подумала об этом. Твоему отцу послано сообщение. До наступления ночи он будет здесь.
...
Пиноккио: А простит ли мне Фея все, что я натворил?.. Ведь я столько видел от нее внимания, ласки, и если я жив до сих пор, то только благодаря ей!.. Вряд ли существуют на свете такие неблагодарные и бессердечные мальчишки, как я!
...
- О моя милая маленькая Фея, почему ты умерла? Почему я, такой плохой, не умер вместо тебя, такой хорошей?.. И где теперь мой отец? О моя милая маленькая Фея, скажи мне, где мне его искать? Я останусь с ним навсегда и никогда, никогда его не покину, не оставлю одного... О моя
милая маленькая Фея, скажи мне, пожалуйста, что это неправда, что ты умерла! Если ты меня вправду любишь, если ты любишь своего братца, тогда вернись, оживи! Разве тебе не жалко видеть меня таким одиноким и всеми покинутым?.. Вот придут грабители и еще раз повесят меня на ветке, и тогда я буду мертвый навсегда. Что мне делать одному на свете? Кто мне даст поесть теперь, когда я потерял тебя и моего отца? Где мне переночевать? Кто мне сошьет новую куртку?
...
Фея: Ты ведь меня оставил маленькой девочкой, а теперь ты видишь меня женщиной, и я могла бы, пожалуй, быть твоей матерью.
Поскольку Манара итальянец, мне кажется разумным рассматривать колоду по его рисункам именно через призму итальянской культуры, а не через нашего Буратино. Мнение авторов книги по Эротическому Таро, что Фея может сломать куклу и не пожалеть об этом, мне кажется не очень обоснованным. Наоборот, Фея очень заботится о Пиноккио, хоть в этом и присутствует большая часть игры. Она еще не умеет вести себя как женщина, хотя и пытается им подражать. Пиноккио не дозрел еще до альтруистических отношений, его любовь искренна, но это любовь потребителя (если ты любишь своего братца, тогда вернись, оживи). Каждый из партнеров получает свое: одна (мама понарошку) изображает взрослую заботливую женщину, другой (дитя понарошку) искренне привязан к "маменьке". Оба увлечены игрой и вполне ей довольны.
... А тут дорогая наша хозяюшка Елизавета Игнатьевна Прохорова приходит раз и предлагает квартиру осветить.
— Все,— говорит,— проводят. И сам,— говорит,— уполномоченный провёл.
Что ж! Стали и мы проводить.
Провели, осветили — батюшки-светы! Кругом гниль и гнусь.
То, бывало, утром на работу уйдёшь, вечером явишься, чай попьёшь и спать. И ничего такого при керосине не видно было. А теперича зажгли, смотрим, тут туфля чья-то рваная валяется, тут обойки отодраны и клочком торчат, тут клоп рысью бежит — от света спасается, тут тряпица неизвестно какая, тут плевок, тут окурок, тут блоха резвится...
Батюшки-светы! Хоть караул кричи. Смотреть на такое зрелище грустно.
Канапе, например, такое в нашей комнате стояло. Я думал, ничего себе канапе — хорошее канапе. Сидел часто на нём по вечерам. А теперича зажёг электричество — батюшки-светы! Ну и ну! Ну и канапе! Всё торчит, всё висит, всё изнутри лезет. Не могу сесть на такое канапе — душа протестует.
Ну, думаю, не богато я живу. Противно на всё глядеть. Работа из рук падает.
Вижу, и хозяюшка Елизавета Игнатьевна ходит грустная, шуршит у себя на кухне, прибирается.
— Чего,— спрашиваю,— возитесь, хозяюшка?
А она рукой машет.
— Я,— говорит,— милый человек, и не думала, что так бедновато живу.
Взглянул я на хозяйкино барахлишко — действительно, думаю, не густо: гниль и гнусь, и тряпицы разные. И всё это светлым светом залито и в глаза бросается. ...
М. Зощенко "Бедность".
Шут (Невинность): мальчик-подросток Джейсон, живущий в приемной семье. Ему нравится кровь, раны, ножи и группа "Потерянные души". Разве он может подозревать, что он - урожденный вампир?
Маг (Соблазн): Джейсон, называющий себя Никто, бежит из дома в неизвестность в поисках готических приключений.
Жрица (Искушение): Никто впервые пробует наркотик внутривенно и впервые по-настоящему пьет кровь.
Императрица (Страсть): Никто знакомится с группой вампиров: Зиллахом, Твигом и Молохой. Ну, познакомились, можно и того... "У Никто было странное чувство, что Зиллах хочет не поцеловать его, а проглотить".
Император (Сеньор): старый вампир Кристиан, который был с матерью Никто - Джесси, когда она забеременела от вампира. Он знает законы, по которым живут вампиры.
Иерофант (Древность): собственно вампирская сущность. Откуда появились вампиры, теории в книге нет. Замечу, что, по видимости, им необязательно пить кровь, чтобы выжить (Никто не пил кровь, когда был ребенком), - они делают это ради развлечения и удовольствия.
Влюбленные (Обязательство): один из участников группы "Потерянные души" - Дух - имеет астральную связь с Никто. Они не знакомы лично, но связаны.
Колесница (Охота): фургончик с вампирами подбирает друга Никто - Лейна. И Никто впервые убивает, чтобы пить кровь, символически порывая с человеческим обществом.
Правосудие (Посвящение в основы): вампиры врываются в дом "Потерянных душ", Стив (второй участник группы) избивает Зиллаха битой, и Никто окончательно понимает, что он теперь вампир, а не человек. "Теперь он живет в другом мире и не может мотаться туда-сюда из одного мира в другой".
Отшельник (День): Зиллах дуется на Никто из-за того, что тот не дал ему изувечить участников "Потерянных душ".
Колесо фортуны (Судьба): искалеченное лицо Зиллаха заживает на глазах.
Сила (Насилие): Зиллах приходит на концерт "Потерянных душ" и зловеще скалит заново выросшие зубы.
Повешенный (Воздержание): Никто видит, как Зиллах путается с другой девушкой, чтобы насолить ему. Кстати, это девушка Стива, и Зиллах убивает двух зайцев.
Смерть (Объятье): Никто узнает, что он - сын Зиллаха и вампир по рождению.
Умеренность (Кровь): Никто наслаждается своей новой настоящей "вампирской" жизнью, занимаясь сексом то с Зиллахом, то с Кристианом, то с Молохой, то с Твигом.
Дьявол (Внутренний демон): девушка Стива - Энн - занимается сексом с Зиллахом и влюбляется в него до потери рассудка. "Эти зеленые глаза пробуждали в ней странные безумные желания. Ей хотелось совершить что-нибудь безрассудное".
Башня (Могила): Энн оказывается беременной от Зиллаха. И все бы ничего, но матери вампиров умирают родами, так что эта беременность - фактически смертный приговор.
Звезда (Ночь): фургончик с вампирами приехал в Новый Орлеан. Никто привольно гулять по этому замечательному месту.
Луна (Память): Никто встречает Уолласа - своего деда по женской линии, отца Джесси. Тот на старости лет решил бороться с вампирами.
Солнце (Правда): Зиллах спасает его и устраивает скандал. Никто тоже прорывает. "Ты говоришь, ты меня любишь, но я не чувствую, что ты относишься ко мне как к сыну... ты относишься ко мне так, словно я твой сексуальный раб пополам с декоративной собачкой. ... Больше не делай мне больно. Никогда. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Но больше никогда не делай мне больно. Я не Молоха или Твиг. Я не буду терпеть. Мне надоело терпеть".
Суд (Рассвет): Энн умирает. Стив и Дух пробираются в дом к вампирам. Стив убивает спящего Кристиана, Зиллах кидается на него, но Дух убивает вампира. "Никто сам удивлялся тому, насколько он сейчас спокоен. Он не заметил, что плачет.
Теперь его жизнь принадлежала только ему самому. Когда он уедет отсюда, он будет думать про Стива и Духа. Ему нужно будет знать, что они где-то есть, что они живы. Он не хотел, чтобы все так получилось. Не хотел, чтобы умер ребенок Энн. Его братик или сестренка".
Мир (Целостность): Теперь Никто - лидер рок-группы. С ним - Молоха и Твиг.
"Они поднимаются вверх по лестнице и выходят на улицу. Их шаги отдаются эхом по исписанному граффити коридору, и эхо уносится ввысь, сквозь паутину обгорелой арматуры, - уносится в ночь.
Ночь. И их уже нет.
Только эхо шагов.
Потом - тишина.
А еще потом - тьма".